Среди экспертов и тренеров немало тех, кто торгует определённостью — в методе, в протоколе, в отдельном исследовании.

Я никогда не смогу быть таким учителем.

В своей последней книге «The Culting of America» (2025) исследователь культов и выжившая в них Даниэль Мастынек Янг утверждает, что люди вступают в деструктивные культы и остаются в них ради принадлежности, цели, близости, сообщества и резонирующей идеологии. С этим я соглашусь. Но, на мой взгляд, в этом списке не хватает одного важного мотива. Определённости.

Люди обожают определённость. Я бы даже сказал, что мы жаждем её. По меньшей мере, неопределённость нас тревожит: мы испытываем дискомфорт, столкнувшись с противоречием и неоднозначностью. Нейробиолог В.С. Рамачандран однажды сказал: «Мозг ненавидит несоответствия». По его словам, разум вынуждает нас придавать смысл происходящему, даже если для этого приходится принять иллюзию или «подкорректировать восприятие, чтобы залатать прорехи в картине реальности».

Звучит знакомо?

Многие лидеры деструктивных культов, как и основатели бесчисленных терапевтических и коучинговых методологий, организаций, политических движений, духовных сообществ и институтов, быстро научились давать людям то, чего те хотят, а потом продавать это. Простые ответы. Формулу, модель, систему: следуй букве правил, не отклоняйся и получишь в дар определённость.

Определённость в обещании загробной жизни или вечного воздаяния.
Определённость в успехе и стабильности, профессиональной или духовной.
Определённость в том, что вы никогда не причините вред тем, с кем работаете, и сделаете их всех только лучше.
Определённость в том, что вы безусловно особенны, особенно если вы причисляете себя к той самой «избранной» группе, которая вручает вам формулу определённости.

А что, если определённость — это и есть главная иллюзия?

Я понимаю, почему она так притягивает, особенно если ты человек, который искренне хочет делать своё дело хорошо. В мире, который становится всё более нестабильным и пугающим. Приятно, утешительно, обнадёживающе — иметь что-то, во что можно верить как в абсолютную истину.

И всё же я пришла к выводу: во многом из того, чем я занимаюсь, в том числе в терапевтической практике — погоня за определённостью бессмысленна. Ни одна техника не работает для всех, даже в адаптированном виде. Как точно заметил один из моих бывших студентов, ни жизнь, ни люди не следуют заранее заданному сценарию.

Тогда зачем нам, терапевтам, входить в сессию, намертво вцепившись в свои скрипты и протоколы, словно это священное писание? Да, можно уверенно пользоваться ими как ориентиром, как картой. Но нам также нужны критическое мышление и интуиция, на тот самый случай, когда карта не учитывает препятствия на пути.

Не говоря уже о том, что неопределённость самой жизни и человеческого опыта почти никогда не принимается в расчёт даже в самых строгих научных исследованиях в области психотерапии.

Структуры, которые пытаются заглушить человеческий страх перед неопределённостью, как правило, плохо справляются с развитием критического мышления и работой с соматической интуицией. Всё сводится к одному: следуй сценарию, протоколу, учению, методу, подходу, исследованию, программе или подставь любое другое слово, которое ты слышал от людей, точно говорящих тебе, что делать. Сразу оговорюсь: я не против многих из этих сценариев, протоколов, учений и методов, если они представлены как надёжная основа или инструмент, с которым можно работать. Но когда они преподносятся с этим душком: «Просто следуй и получишь то, что хочешь [определённость], не задавай вопросов», вот тогда у меня в голове начинают звонить колокольчики культа.

Эта моя позиция не имеет ничего общего с желанием свести счёты с религией или духовностью. Я давно и последовательно придерживаюсь одной точки зрения: наука и академическая среда — два самых больших культа, из которых мне удалось выбраться, и, к счастью, с сохранным критическим мышлением и живой душой.

Свой опыт в ашраме я воспринимаю как один из этапов на пути исцеления от духовной и институциональной травмы, надеюсь, последний. Мне хотелось убедиться, что я ничего не упускаю; что моё «эго» не стоит у меня на пути. Я глубоко духовный человек, которому важно поступать правильно по отношению к себе и к другим. И потому, после первого знакомства с йогой и очевидной пользы от практики, казалось совершенно естественным: нужно изучить её как следует, у настоящего мастера из Индии.

Должное этому учителю я отдам: он преподавал, что истинный гуру живёт внутри каждого из нас. Слово «гуру» на санскрите означает просто «учитель» или тот, кто несёт свет во тьму. Не знаю, насколько он был серьёзен, но он нередко говорил: «Когда ты поймёшь, что истинный гуру живёт в тебе самой, — можешь меня уволить».

И именно так я и поступила, с благодарностью за те уроки, которые преподал мне опыт в ашраме: мои сомнения священны, не надо давить их в себе. Сомнения питают моё критическое мышление, и одновременно расширяют мою веру в великую тайну, которую мне не дано постичь.

Определённости не существует. И всё же способность опираться на «я не знаю и готова учиться» — это самое важное в моей духовной жизни. И в профессиональной тоже.

Хотя я люблю эту работу и благодарна за возможность преподавать в разных странах, в большинстве мест, где я веду обучение, меня встречает одна и та же тревожная реальность: терапевты хотят, чтобы я сказала им, что именно делать, и раздражаются, когда я этого не делаю. Особенно когда речь заходит о диссоциации. Моя принципиальная позиция, подробно изложенная в книге «Dissociation Made Simple» (2023), такова: чтобы эффективно работать с диссоциацией в клинической практике, нужно сначала понять и изучить собственные диссоциативные тенденции. Тогда вы будете увереннее ориентироваться в сложных клинических ситуациях и при необходимости обращаться за супервизией.

«Но какой протокол нужно соблюдать? Какова формула? Какая модель? Каковы десять простых шагов? Как я могу быть абсолютно уверена, что мой клиент останется в безопасности?» — слышу я.

Я сожалею (нет), но лучшее, что я могу предложить, это набор проверенных практик, опирающихся на ряд техник, исследования и мой клинический опыт. Мы можем обсудить стратегии восстановления терапевтических отношений, если какой-то риск, на который вы пошли в сессии, не оправдался или оказался непосильным для клиента. Чтобы чувствовать себя уверенно в работе со сложной травмой, нужно уметь выходить за рамки протокола, особенно когда работаешь с диссоциативными системами, которые, как правило, не переносят, когда их загоняют в рамки, обращаются с ними как с формулой, которую надо разгадать, или с головоломкой, которую надо решить. Готовность к работе со сложной травмой также предполагает признание того, что риск неизбежен, а абсолютная безопасность недостижима: ни в терапевтическом пространстве, ни в жизни.

Среди специалистов и тренеров немало тех, кто торгует определённостью: в методе, в протоколе, в отдельном исследовании. Я никогда не смогу быть таким тренером, потому что моя жизнь со всеми её экспериментами научила меня: в человеческом опыте нет ничего определённого.

Определённость — это миф.